На несколько мгновений я замер, так как был потрясен, возмущен и терялся в догадках. Затем я последовал за Раффлсом. Он по-прежнему шел нетвердой походкой, волоча ноги, согнув спину и тряся головой. Это была походка восьмидесятилетнего старика. Пройдя половину расстояния между двумя фонарными столбами, он остановился и стал поджидать меня. Когда я к нему приблизился, он уже раскуривал дурно пахнувший, противный, низкосортный табак в коротенькой глиняной трубке. Огонь спички выхватил из темноты на его лице гримасу, отдаленно напоминавшую улыбку.

— Прости мне мою горячность, Кролик, но это действительно была страшная глупость с твоей стороны. Я пускаюсь тут во все тяжкие и иду на любую уловку: один вечер прошу милостыню перед дверью, другой — тихонько, как мышка, просиживаю в кустах, как вдруг являешься ты и прешь напропалую. Мы участвуем в костюмированном представлении, а ты выскакиваешь сломя голову, в своей повседневной одежде. Спешу тебе сообщить, что они здесь находятся постоянно на стреме и ждут нас днем и ночью. Это самое рискованное из дел, за которые я когда-либо принимался.

— Что ж, — сказал я, — если бы ты предупредил меня об этом заранее, я бы не пришел. Но ты ничего мне не говорил.

Раффлс пристально посмотрел на меня из-под перекошенных полей своего сильно поношенного котелка.

— Ты прав, — кивнул он. — Я был излишне осторожен. Замкнутость — моя вторая натура. Она берет верх, когда я начинаю чем-то заниматься. Но теперь дело сделано, Кролик. И прежде всего в той части, которая имеет к тебе непосредственное отношение. Сейчас я собираюсь идти домой, и мне хочется, чтобы ты пошел со мною. Только ради всего святого: сохраняй дистанцию и не заговаривай со мной до тех пор, пока я сам не обращусь к тебе. А теперь — я пошел.

И он опять засеменил — дряхлый старик, без цели бредущий по тротуару, засунув обе руки в карманы и растопырив локти так, что обтрепанные полы его сюртука при каждом шаге болтались сзади из стороны в сторону.