Я уже и сам начинал жалеть об этом, поскольку обычно невозмутимый Раффлс находился сейчас в таком возбужденном состоянии, в каком мне никогда не приходилось его видеть. Может быть, он сам невольно стал подражать Розенталю? Ворваться в мою квартиру посреди ночи с одной-единственной целью — поведать об ужине в клубе — все это, безусловно, крайне не соответствовало моим представлениям об А. Дж. Раффлсе и не могло не вызвать у меня вполне обоснованных подозрений.

— И что же он в ней сказал? — машинально поинтересовался я, предчувствуя, что этот визит преследует другую, более серьезную цель, и ломая себе голову над тем, что бы такое это могло быть.

— Что он сказал?! — воскликнул Раффлс. — Да чего он только не наговорил! Он бахвалился своей деловой хваткой, хвастался своим состоянием, поносил свет, поначалу польстившийся на его деньги, но вскоре раздосадованно отвернувшийся из чувства зависти к его чрезмерному богатству. Он упоминал известные имена с подкупающей непринужденностью, божился, что он — лучший представитель того человеческого рода, который только и мог быть произведен матушкой Англией, даже если члены Старого богемного клуба и не согласны с этим. Как бы в подтверждение своих слов, он ткнул в огромный бриллиант, красовавшийся на манишке, мизинцем, украшенным точно таким же камнем: кто, мол, из наших надутых аристократов может щегольнуть подобной двойкой? Действительно, камни замечательные, с удивительным красноватым отливом, стоить они должны бешеных денег. Розенталь, однако, поклялся, что не взял бы и пятидесяти тысяч фунтов за пару, узнай он при этом, что на свете существует еще хотя бы один человек, способный разгуливать с двадцатью пятью тысячами фунтов на рубашке и с другими двадцатью пятью тысячами — на пальце. Такого человека просто нет, а если бы он и был, то вряд ли у него хватило бы духу носить бриллианты подобным образом. Сам же он не боится — и покажет нам почему. И прежде чем кто-либо успел вымолвить хотя бы слово, он выхватил огромный револьвер!